Как оказалось, мой ноутбук бережно хранит приличное количество саратовских фотографий, поэтому буду ими делиться.
Итак, прогулка первая.

География Саратова напоминает анатомию человека. По крайней мере тем, что у города тоже есть позвоночник – улица Московская (бывшая Ленина, бывшая – опять же Московская). Это центральная улица, тянущаяся от Волги до вокзала и далее (рано или поздно это географическое открытие совершает каждый саратовец – Московская есть и за вокзалом тоже!).

Стоит только свернуть с нее на каком-нибудь перекрестке ниже Радищева (например, на Октябрьской), как попадаешь в другой мир. Или же – в другое измерение. Это как путешествие во времени: девятнадцатый век, сильно потрепанный в двадцатом, и случайно оказавшийся в двадцать первом.

( Прогуляться и потратить трафик )

Продолжение следует...

Каждый раз направляясь к Ольге, я проходила мимо наблюдательного поста этой грустной собаки.
Снято телефоном.

В этом году у меня и 141-го поезда «Симферополь-Свердловск» юбилей. Вот уже пять лет я езжу на нем до Саратова в восемнадцатом или двадцатом прицепном вагоне. Порой мне кажется, что этот поезд и есть то единственное, что объединяет, а точнее сказать, связывает в моей жизни Крым и Саратов. В остальном же, они не пересекаются ни в чем, существуют параллельно друг другу даже в моей голове.

Путевой набор за все пять лет не изменился: дембеля черноморского флота (спортивные штаны, китель в позументах, бутылка водки и шлепанцы); гадалки после Джанкоя; украинская таможня с широкоплечими хлопцами и российская с хмурыми лицами различной половой принадлежности; станция Морозовская с крикливыми женщинами; продающими чухонь-тарань и шали (давно пора уже заворачивать в них эту рыбу и продавать одним комплектом); Белая Калитва с идиллической церковью на холме и колесом обозрения; широкое, так похожее на настоящее море, водохранилище…

Каждый раз я ловлю себя на ощущении, что если из этого ряда выскочит, вылетит, не случится в пути хотя бы одна составляющая, я не смогу вернуться в Крым. Это как «огонь – вода – медные трубы» или три обязательных испытания для сказочного героя: только выполнение всех дает необходимый результат – залитый солнцем вокзал Симферополя (за все пять лет, несмотря на время года, обязательно приезжала в ясный день).

Поезд с замершим временем внутри него и мелькающими однообразными пейзажами за окном, возможно, и есть воплощенное в металле пересечение времени и пространства. Стук колес, напоминающий о тиканье часов, преодолевающий километры.

Благодаря langobard узнала об интервью БГ, в котором о рассказывает о пяти российских городах, где стоит побывать: Саратов, Иркутск, Вологда, Архангельск, Санкт-Петербург.

И вот что БГ сказал о Саратове: Обожаю этот город. Для меня как жителя Санкт-Петербурга и Москвы Саратов представляется раем.  У меня материнская часть семьи из Костромы, отцовская – из Саратова. У меня нет здесь любимых мест, но атмосфера этого города захватывает как хороший кинофильм. Это не только гений места, а гений людей.

А у Дюма Арамис - единственный из мушкетеров, чья смерть не описывается в романе "Виконт де Бражелон, или десять лет спустя"...

Не знаю, как в Индии, а в Крыму хорошо после сеанса йоги выпить кружку глинтвейна из массандровского портвейна. В целях окончательного выздоровления. 

Холодает. Вчера худая, но явно вздорная, синица резво прыгала  по прутьям ограды, словно напоминая: "Все-таки осень..."

Да, я хочу собственный необитаемый остров со всеми удобствами. Полуостров тоже подойдет.

Узкий ялтинский переулок.
Неровные ступени, у каждой – своя высота.
И вдруг откуда-то сверху, из невидимого окна, робкая игра на пианино.
Неровная, прерывисто-порывистая, но при этом тягуче-медленная.
Вскидываешь голову, пытаясь найти источник мелодии, но не видно.
Из-за густой темноты возникает ощущение, будто музыка доносится с темного неба.
Растерянно опускаешь глаза и замечаешь такой же изумленный взгляд случайного прохожего.
Взаимный обмен улыбками, означающий «Да, мы оба слышали это».

И воздушное ощущение мимолетной гармонии. 

Была на занятии по йоге. Кажется, все цело. Странное ощущение - собственное тело ощущаешь словно в первый раз.

Не знаю, о каком обрыве писал Островский, но НАШ обрыв заслуживает всяческого прославления во всех мыслимых жанрах. Меня привел туда философ Макс одним скучным, бесконечно тянущимся летом, когда, страдая бездельем, мы совершали многокилометровые прогулки под разговоры обо всем на свете.

Я же привела туда pavloid a, enka_r и Ольгу, после чего обрыв и стал Нашим. Любуясь открывающимся видом на Волгу, мы строили планы, спорили, шутили, сплетничали и пили дешевое вино.

Планы осуществились наверняка не так, время показало, что в спорах все были не правы, сплетни и шутки забылись, от дешевого вина мы также отказались. Но обрыв – это наше коллективное бессознательное, если угодно. Основа, так сказать. И только попробуйте не согласиться.




Фотографииgarder

На парапете ялтинской набережной сидит кот. Ниже, на маленьком пляже, гарцуют чайки, ссорясь из-за подачек. Они агрессивно машут крыльями друг на друга и пронзительно горланят, апеллируя к людскому сочувствию. Между ними снуют голуби и воробьи. Они съедают все кусочки, пока чайки выясняют отношения.

Кот взирает на птиц с царственным равнодушием (у pavloid a есть емкая характеристика этой кошачьей беспристрастности). Он перебирает лапами, щурит зеленые глаза, изредка окидывая все происходящее вокруг хозяйским взором.

И вот кто-нибудь садится на парапет в нескольких метрах от него. Это новая жертва. Кот потихоньку подбирается ближе. Тактично усаживается на расстоянии полуметра и выжидает. Затем приближается еще, усаживается рядом и начинает громко мурчать, таким незатейливым образом обращая на себя внимание. И только после этой увертюры забирается к жертве на колени. Его полагается гладить, чесать за ухом и всячески восхищаться высокой степенью пушистости. Через несколько минут он величественно потягивается, спрыгивает с коленей и уходит на место первоначальной дислокации.

Ему не нужна кормежка, только немного внимания и душевной теплоты.

… заключается, пожалуй, в царящем повсюду смещении-смешении времен. Так, в пятидесятилетнем троллейбусе (да, они ездят у нас до сих пор) рядом сидят девушка со светящимся мобильным телефоном в руках и женщина в черном платье и кружевной шали, словно сошедшая с картины начала ХХ века.

Школьница полностью погружена в возможности своего мобильного, а уставший взгляд гостьи из прошлого светится тихим безумием. Оно примиряет ее с окружающим.

Очень хорошо помню это ощущение. Благодаря тому, как учили в школе (да, собственно, и в университете недалеко ушли от этой схемы), сложилось некое представление о «параллельности» всего: литература существует отдельно от истории, которая, в свою очередь, ничего общего не имеет с физикой, и так далее…

Но на самом-то деле… Прочитаешь случайно, что в гимназии какое-то время Чехову преподавал математику некто Эдмунд Иосифович Дзержинский, и понимаешь, что на самом-то деле все пересекается: и литература с историей, и люди, представить которых рядом невозможно. Прямо, как в геометрии Лобачевского.

Этот вопрос мучает меня с девяти лет, когда я впервые прочитала "Три мушкетера". С тех пор, я так окончательно не определилась, кто же мне больше по сердцу: находчивый д'Артаньян или меланхолично мудрый Атос.


Но у графа де ля Фер оказался припасенным козырь. Итак, цитата из "Двадцать лет спустя", напомненная коллегой.
Разговор  д'Артаньяна с Портосом:

- Я не поверил бы. Но что поделаешь? События меняют человека.

- Совершенно верно, - согласился Портос, - но что не меняется или, вернее, что меняется к лучшему - это вино. Отведайте-ка испанское, которое так ценил наш друг Атос: это херес.

 

Я покорена.

Согласно моим дилетантским крымским умозаключениям, все крымские города, которые я посетила, нельзя отнести к молодым. Вот и Севастополь тоже пенсионер. Не меньше отставного капитана ІІІ ранга с былыми боевыми заслугами...

У него бравая осанка, уверенный взгляд, тонкие ухоженные усики, кортик наперевес, грудь в орденах… Он любит рассказать о прежних победах, приговаривая «вот в наше время»… Это время, если судить по его рассказам, было прекрасным, несмотря на многочисленные сражения. Ибо заканчивались они всегда нашей победой, сопровождались захватывающими приключениями, корабли были маневренны, быстры и грациозны, а женщины в то, его время были по-особенному прекрасны и возвышенно благосклонны к морским офицерам. Будь его воля, он бы, конечно, остался в том времени навсегда: «и пусть весь мир подождет»…

Сейчас о тех годах напоминают только громкие названия улиц да памятные доски. Бывшему «морскому волку» нелегко: груз прежних боевых заслуг мешает заняться мирными повседневными делами. Ему остается тоскливо смотреть вдаль морского горизонта и примерять на себя новые роли…

Не знаю, что выйдет у отставного капитана ІІІ ранга, но вот город Севастополь старается стать «мирным». Бесчисленные экскурсии и пляжи, бары и рестораны, история как лишний повод для привлечения туристов… И только поражающее женское воображение количество мужчин в форме на улицах да истинно армейская дисциплинированность официантов напоминает гостям города о его военной сущности. ( Обзорная прогулка по городу-герою )

В Воронцовском дворце рассказывают сразу обо всем понемногу: архитектурные стили чередуются историческим справками, вслед за которыми следует перечисление посаженных в парке растений, оно же, в свою очередь, может прерываться стихотворением, за которым последуют сухие цифры.

И, конечно, краткая биография самого графа, светлейшего князя, генерал-фельдмаршала, генерал-адьютанта, почетного члена Петербургской академии наук, новороссийского и бессарабского генерал-губернатора Михаила Семеновича Воронцова, сделавшего так много для края, вверенного ему, не забывая при этом и о благополучии собственной персоны.

Но речь пойдет не о великих свершениях и бравых сражениях графа, а о его Алупкинском дворце. Он построен по проекту английского архитектора Эдуарда Блора в духе английского же зодчества. Если верить экскурсоводу, дворец напоминает английский замок шестнадцатого столетия. Правда, справедливости ради, в архитектуре дворца также присутствуют и восточные мотивы.

Достаточно часто встречается слово «английский»? Добавим еще. Англоманию Воронцова высмеивал сам Александр Сергеевич Пушкин в злобно-обиженных эпиграммах. Но она приобретает совсем другой смысл, когда мы узнаем, что отец Михаила Семеновича был российским послом в Англии (причем, в честь него даже названа улица в Лондоне). Соответственно, и будущий новороссийский губернатор с трех до девятнадцати лет проживал и воспитывался в Туманной Альбионе.

Так, может быть, дело не в моде на английский романтизм? Может быть, это всего лишь тоска по детству, которая, так или иначе, преследует практически каждого из нас, начиная с графьев и заканчивая пролетариями? Неужели еще никто не придумал термина для обозначения этого вида ностальгии?